X

ТРАВМА. ОБРАЩЕНИЕ С ОПЫТОМ ДРУГОГО И ТРАВМАТИЗАЦИЯ ТЕРАПЕВТА.

ТРАВМА. ОБРАЩЕНИЕ С ОПЫТОМ ДРУГОГО И ТРАВМАТИЗАЦИЯ ТЕРАПЕВТА.
Часть 1.
 
Некоторые тексты являются столь глубокой и важной опорой, поддержкой внутренней конструкции психотерапевта, что хочется делиться своим переживанием и восприятием по поводу.
 
Известная работа Донны Оранж (клинический психолог, интерсубьективный психоаналитик, обучающий тренер в психоаналитическом направлении и гештальт-терапии) «Поддержка внутреннего мира психотерапевтов и других специалистов помогающих профессий: этический поворот в психоанализе» (2015).
 
Книга о радикальной этике, ответственности, поддерживающем “внутреннем хоре”, практической философии, о том, как возможно присутствие с травмой и Другим и том, как быть человеком, находящимся у “горизонта событий” - большой боли других.
 
Базовый вопрос терапевта. Когда мое Я смотрит в сторону Другого (Левинас), как я могу выжить, если среди "страдающих незнакомцев» (Orange, 2011), приходящих к нам в кабинет, есть те, чья душа была убита (Shengold, 1999, 2000), канула (Levi, 1989; Levi and Woolf, 2008), оставлена умирать, или «опустошена в попытке снова стать собой...как больной гемофилией, истекающий кровью» (Levinas, 1981, с. 92). Как же нам выжить в таких условиях?
“В мире психоанализа Ференци был первым, кто серьезно отнесся к данной проблеме. Многие говорили, что он сам был не лучшим примером, но я в этом не уверена. При работе с пациентами, которые были травмированы в раннем детстве, он обнаружил, что их ярость воздействовала на его собственные внутренние раны, а также способность переживать эту боль и даже причинять ее другим. Возможно, причиной его смерти стала анемия Аддисона (которая сейчас лечится витамином B12), или истощение, а возможно, и то, и другое. Тем не менее, он показал нам, как дать другим то, что Винникотт потом назовет «не меньше, чем всё» (цитата из Kahr, 1996, с. 125). Два этих аналитика стали для меня примером мужества и человеческого предела.”
 
Важнейшая часть работы Оранж - герменевтика травмы и сумасшествия. Она говорит о базовом значении социального контекста, фона, о насилии и жестокости, существующем в рамках социальных систем.
“Я думаю, что наиболее серьезные травмы являются результатом человеческой жестокости, которая маскируется под различными идеями, не вызывающими у большинства никаких вопросов: рабство (Gump, 2010), дискриминация, расизм, сексизм, чаилдизм (лишение субьектности детей - прим.) (Young-Bruehl, 2012). Они не видны тем, кто существует в рамках системы, особенно если они получают с этого некую выгоду, но это насилие не проходит бесследно, оставляя шрамы, влияющие на «третье и четвертое поколение» .
 
Это то, что я вижу в рамках своей работы ежедневно. Оранж пишет об опыте свидетелей Холокоста, пыток, диктаторских режимов, войн. Трансгенерационные травмы, последствия военных конфликтов, репрессий, геноцида, тоталитаризма, уродливых социальных и педагогических практик создают причудливый психический рисунок, долгая и местами теряющая (и вновь обретающая) надежду работа с которым позволяет “не передавать дальше” эти уже оторванные от первоисточника, но такие живучие конструкции. Не ходя далеко в исторические трагедии - безумная садистическая идея о раннем отлучении от матери, кормлении младенца по часам, идея о “дать ему проораться”, когда он распадается в ужасе первичных агоний, взрастила не одно поколение довербально травмированных людей.
 
“По наблюдениям многих специалистов (Atwood, 2011; Carr, 2011; Davoine and Gaudilliere, 2004; Orange, 2011; Stolorow, 2007), травма становится непереносимым страданием в условиях отсутствия соответствующего холдинга, и усиливается при проявлении пренебрежения и обесценивания со стороны окружения. Суть психологической травмы, согласно Столороу и Атвуду (1992, с. 52–53), состоит в «переживании непереносимого аффекта» в отсутствии «необходимого созвучного ответа со стороны окружения, чтобы помочь вынести ее, контейнировать, переработать и уменьшить»...Роберт Столороу (2007), основываясь на двадцатилетних размышлениях о своем травматичном опыте и философии Хайдеггера, разработал феноменологию травмы и выделил три важных элемента.
 
Во-первых, она разрывает временной континуум; разрушает наш опыт линейности времени (прошлое, настоящее и будущее). Травматичное событие всегда присутствует в настоящем, всегда рядом. Ничто не оседает в прошлом навечно – чтобы это ни значило – угроза всегда маячит на горизонте.
 
Во-вторых, травма формирует чувство глубокой изоляции, человек больше не включен в мир других, ощущает себя тенью или приведением, чужаком, постоянно переживающим свою странность и непохожесть на других. В-третьих, она уничтожает то, что Столороу называет «очевидностями повседневной жизни», знакомого чувства уверенности в том, что другие будут в нашей жизни каждый день и т.д. Единственной надеждой для травмированного человека становится то, что обнаруживается на втором этапе после того, как пройдет шок. Столороу называет это «эмоциональным приютом» (интерсубьективный контекст, обеспечивающий человеку отношения принятия его травмы), в котором травматический опыт и его дезорганизующие последствия могут быть приняты и контейнированы, страдающий человек встретит «собрата-во-тьме» (2007, с. 47)”.
 
“Дж. Атвуд всегда считал психотиков и шизофреников одними из нас, а мы все – их братья и сестры. Если человек остается один на втором этапе переживания травмы, если никто так и не протянул ему руку помощи в темноте, он начинает вести себя странно, и мы начинаем его избегать. По мнению Атвуда, пациенты, независимо от степени тяжести расстройства или спутанности мышления, изо всех сил старались рассказать истории убийства их душ любыми доступными им средствами.
 
Он напоминает нам, что травму невозможно излечить. Ее не миновать: «Травматичные события будут оказывать влияние на человека до конца его жизни, до последнего вздоха. Однако, надежда на жизнь и будущее остается...Задача аналитика – совместно с пациентом создать среду, в которую можно будет принести то самое непереносимое и невыразимое словами. На этом пути пациент будет отчаиваться, чувствуя, что надежды на возрождение жизни нет. В такие моменты аналитик должен соединиться с этим отчаянием и подумать о его истоках и эмоциональном контексте. Так он сможет опровергнуть представление пациента о том, что его страданию нет места, и постепенно возникает новый контекст, позволяющий невыразимому и невысказанному появиться. Это и есть путь к целостности, но он может быть очень долгим» (Atwood, 2010, с. 118–119)”.
 
Согласно Давоин и Годильер (Davoine and Godilliere, 2004) каждый сумасшедший/травмированный человек несет в себе стигму невыразимого и невысказанного всех поколений людей погибших во время войны и геноцида. В каждом «случае», кейсе (casus по-латински означает «падение») «интерсубъективный ключ» состоит в признании аналитиком судьбы человечества в целом, «социальной взаимосвязи» между ним и пациентом.
 
Давоин и Годильер (2004, с. 136) писали: «Вне зависимости от нашего желания аналитический дискурс может быть установлен, когда речь проистекает из места без субъекта или кого-то, кто чувствует себя оказавшимся за бортом жизни...В условиях военных действий и риска, эта речь может быть адресована только терапевту, который тоже знаком с этими событиями и переживаниями, пересечение траекторий двух жизней создает триангуляцию. Только таким способом самые важные моменты, исключенные из процесса коммуникации травмы), могут быть обнаружены. После аннулирования в прошлом их возвращение становится возможным, когда появляется «свидетель», готовый слушать из точки неучастия в этих событиях, но имеющий свой собственный опыт схожих переживаний».
 
Итак, характеристики травмы - аффективное оцепенение, нарушение ожиданий, разрушение темпоральности, необходимость присутствия других, дезорганизация опыта и скорбь.
 
Как возможно присутствие другого (терапевта), позволяющее высвободить травматичное переживание из состояния «заморозки» и частично восстановить человеческое достоинство пострадавшего?
Возможность терапевта быть затронутым (захваченным) переживаниями травмированного человека, его уязвимость и чувствительность превращается в этическую основу того, то Левинас называл полезным страданием.
Оранж пишет о том, как жертвы Холокоста «размораживали» свои истории и умирали в относительном спокойствии. Во всех их рассказах повторяется примерно следующее: «Мне кажется, я не должен перекладывать на ваши плечи все эти тяжелые воспоминания. Думаю, вы не хотели бы их слушать, ведь они жуткие, мерзкие и беспросветные». В тот момент, когда дети или внуки говорили: «Но я хочу узнать тебя», появлялась частичка человечности, утраченная много лет назад. Что-то подобное происходит и в кабинете терапевта.
 
“В течение медленного и тяжелого процесса повествования фрагментированный набор бессловесных и статичных образов постепенно наполняется движением, чувствами и смыслом. Роль терапевта заключается не в расследовании или осуждении, не в извлечении признаний и интерпретировании опыта пациента, а в свидетельствовании процесса, во время которого пациент обнаруживает свою собственную правду жизни. В этом и заключаются наш долг и привилегия”.
 
Возвращение человеческого достоинства, возможность ощутить себя принадлежным к человеческому сообществу понемногу уменьшает чувство стыда, сопровождающее шок от травмы. Единство с другими постепенно работает против унижения и изоляции.
 
Наиболее тяжелым последствием травмы является отрицание обществом (семьей, социальными устоями, близкими) реальности происходящего. Поэтому говорение, признание, символическое размещение этого материала в пространстве становится частью политики и социального устройства. В этом контексте признание Голодомора геноцидом - вопрос обращения внимания общества на процесс исцеления большой коллективной травмы. А в масштабах семьи - это способность жестокого родителя признать реальность и причиненную им травму. Отрицание продолжает капсулировать эту невыносимость.
 
Работа терапевта - это интерсубъективное свидетельствование процессов реализации травмы, ее воплощения в реальности. В своем «замороженном» состоянии травма постоянно присутствует как привидение.
 
“Вызываясь быть очевидцем, мы говорим другому, что его страдание имеет для нас значение. Как сказал Роберт Луис Джексон (1993, с. 67): «Увидев и узнав всё, очевидец расплачивается за это ощущением мрака и отчаяния. В тоже время сам акт свидетельствования, акт страдания – это и есть единственно возможный выход из темноты».
Мы, терапевты, сталкиваемся в том числе и со своим горем: возможно наших усилий будет недостаточно, чтобы помочь другим. Мы делаем всё, что в наших силах; слушаем и находимся рядом, имплицитно говоря тем самым, что ни один человек в мире не заслужил такого обращения, независимо от того, что он сделал до этого или после. Но мы признаем, что этого бывает недостаточно. Нас бывает недостаточно. Другой – это другой”
 
Речь идет о переходе с позиции попытаться понять, что происходит с другим к позиции попытаться быть с Другим. Оранж пишет о “нахождении” себя с другим.
 
“Терапевт находится в двойной асимметрии. С одной стороны, мы в позиции человека, более знающего и наделенного властью в терапевтических отношениях. Мы устанавливаем правила, назначаем время, место встречи и принимаем решение берем ли мы этого человека в терапию. С другой стороны, как писал Эммануэль Левинас, начав работу с клиентом, мы окружены и нас преследует мир другого”.
 
Как быть в этом мире другого, о включенности и травматизации терапевта в следующей части.
показать предыдущие комментарии
Нравится: {{comment.likes.length}}
ответить скрыть

Вы можете отредактировать комментарий:

СОХРАНИТЬ ИЗМЕНЕНИЯ ОТМЕНИТЬ
ОТПРАВИТЬ
Нравится: {{com.likes.length}}
ответить скрыть

Вы можете отредактировать комментарий:

СОХРАНИТЬ ИЗМЕНЕНИЯ ОТМЕНИТЬ
ОТПРАВИТЬ
ОТПРАВИТЬ
ЗАГРУЗИТЬ ФАЙЛ ДОБАВИТЬ ССЫЛКУ ДОБАВИТЬ
Чтобы написать комментарий, войдите на сайт под своим именем